Почему я вспомнил эту историю? Про девочку в красной курточке? Не знаю. Просто вспомнил, и все ожило в памяти. Ожило в памяти, что было более четырех десятилетий назад. Да куда там четыре – давно уже с гаком!

Итак, мы решили идти на Эльбрус! Кто это мы? Несколько малолетних дураков, живущих в одном дворе, которые и понятия не имели, что такое горы вообще, а тем более Эльбрус. Но вот загорелись и все тут. Тогда, в самом конце шестидесятых, это было значительно проще, чем сейчас: приезжали в один из альпинистских лагерей, пристраивались к какой-нибудь группе, проходили короткую (пару дней) акклиматизацию и «вперед и вверх, а там – ведь это наши горы, они помогут нам».

Близлежащие горы мы действительно считали своими – не раз ходили на знаменитую Сарай-гору, в монастырь, расположенный поблизости. Вот и сейчас туда отправились. Понятно, для родителей, которые и подумать не могли, что мы держим путь совсем в другую сторону. Сбил нас всех конечно с толку Сашка Касимов – самый старший по возрасту, рослый и самоуверенный. Он уверял, что уже побывал на Эльбрусе, и это оказалось совсем нетрудно. Почему-то ему верилось. Может, потому, что отец автора этих строк в составе участников массовой альпиниады 1960 года взошел на седого великана и потом рассказывал, что в группе, когда идешь один за одним, по натоптанной тропе, это оказалось значительно легче, чем он предполагал.

Естественно, ни на каком Эльбрусе, Сашка не бывал, а ездил в Приэльбрусье с ребятами из КЮТ (клуб юных туристов), несколько дней провел в одном из лагерей, ходил в однодневные походы. Нам же все это он подал как легкую прогулку за приключениями.

И вот собрав рюкзаки (мы их, как и палатку, альпенштоки, ватные спальники взяли напрокат в клубе туристов, что работал при турбазе «Нальчик»); прихватив по два свитера, по паре шерстяных носков (на это у нас хватило ума), несколько банок тушенки (здесь нам повезло: мать Генки Бершадского работала в заводской столовой), черные очки в пластмассовой оправе (знали, что без них никак нельзя), имея каждый по десять рублей в кармане (спонсировали родители), мы двинулись на вокзал. Двинулись в кедах – резиновых, китайских, в которых и планировали взойти на высочайшую вершину Европы. Впрочем, тогда она такой не считалась.

Вокзал на тот момент в городе был один – напротив железнодорожного, откуда и ходил «пазик» в Терскол. Не помню, сколько стоил билет, но знаю точно, что меньше рубля.

Выпало из памяти и то (в Приэльбрусье я приехал в первый раз), где именно мы остановились. Но палаток (частных гостиниц тогда не было и в помине) рядом стояло видимо-невидимо. Мы и разбили свою (с немалыми трудностями, кстати) поблизости.

Дальше одна надежда была на опыт Сашки, утверждавшего, что без акклиматизации подниматься нельзя. Но прибиться к какой-нибудь из организованных групп оказалось непросто. Только на второй день нас согласились взять с собой ребята из Свердловска, такие же, судя по всему, неопытные, как и мы, но имевшие пожилого (на наш взгляд) инструктора. Я до сих пор не понимаю, почему он разрешил нам присоединиться к его группе. Впрочем, в те времена все было значительно проще и доступнее. Регистрация как таковая, возможно, и была, но большинство обходилось без нее. Мы, во всяком случае, не слышали о ней, тем более, что двое из нас еще не успели даже получить паспорта, а других документов, типа школьных удостоверений, в те времена не выдавали. Естественно, не было и в помине пограничной зоны. Вообще никому до нас не было никакого дела. За те дни, что мы провели в Приэльбрусье, ни один человек не поинтересовался, кто мы, что здесь делаем, что планируем, как экипированы и что у нас есть с собой.

Одним словом, наша акклиматизация (дело было в конце июля) свелась к двухдневному шатанию по окрестностям и лежанию в палатке, а на третий день мы вышли. Вместе со свердловчанами, полностью полагаясь на них. Маршрут был классическим – от Азау (к этому времени как раз заработала канатка «Азау» – «Кругозор», далее так называемые «Бочки» и Приют 11.

Вспоминая сегодня тот поход, не могу сказать, что начальный его этап он достался так уж тяжело. Погода была идеальной для восхождения – безветренно, на редкость тепло, солнце пряталось за тучами, тропа размокла, идти было легко, тем более, что свердловчане взяли достаточно высокий темп. Конечно, играла свою роль и молодость.

Ночевали мы на Приюте 11. Как это удалось, кто нам разрешил, чего это стоило, я так и не узнал. Нет, вру. Последнее обошлось нам по пятерке с носу, которые собрал руководитель свердловчан. Помню, что мы еще долго ворчали, так как разместили нас прямо на полу в коридорчике, а меня в каком-то закутке и мужик, проходивший туда, наступил мне, лежащему в спальнике, на руку. Кстати, холодно было страшно. Свитера, натянутые один на другой, ничуть не грели. Особенно мерзли руки.

Помню, что мы вместе со свердловчанами сходили к скалам Пастухова. Подъем показался настолько крутым, выдохлись мы из сил так быстро (стали задыхаться, через семь-восемь шагов останавливаться), что никакой Эльбрус уже не вдохновлял. Радовала только погода: отогревались на камнях. К этому времени наши лица так пересытились солнечной энергией, а губы распухли и обветрились, что меня поминутно не оставляли мысли: как я все это объясню маме. Кожа горела, губы кровоточили, но до меня и моих спутников ни кому не было дела. Старший свердловчан внес нас в какие-то списки и сказал, что на восхождение пойдем в два часа ночи. К этому времени кто-то экипировал меня ботинками, горными, настоящими, но столь жесткими и всего на размер большими, что большие пальцы на ноге я сбил уже в первые метры подъема.

Впрочем, это рассказ не о глупости малолетних дураков, а о другом. Поэтому не буду рассказывать, как мы двигались и докуда добрались. Уточню лишь, что нашей четверке даже седловина не покорилась. Совсем скоро мы стали отставать от свердловчан. Их замыкающий постоянно подгонял нас, потом остановил всю группу и предъявил ультиматум: или «через не могу» идем вместе, или останавливаемся и: 1. ждем их. 2. идем вниз по тропке.

С позиций элементарных требований безопасности поведения в горах все это кажется ирреальным и невозможным, но все было именно так или почти так. Почему почти? Потому что к этому времени я уже практически не соображал, где нахожусь, а лица товарищей были как в тумане. Не думаю, чтобы у моих спутников состояние было лучшим.

Одним словом, мы, все четверо, остались и назад двинулись уже не в связке, а по отдельности. Я оказался последним. И в прямом, и в переносном смысле. Практически сразу расстояние между нами стало расти, а вскоре первый (это был, конечно, Сашка) вообще скрылся из виду.

В какой-то момент я обнаружил, что впереди меня никого нет. Это было странно – только что поблизости был кто-то из товарищей и вдруг он исчез, словно растворился в снежной круговерти (к этому времени посыпал мелкий снежок). Ноги мои стали как чугунные, пальцы упирались в ботинки и от этого ныли со страшной силой.

Чтобы уменьшить боль, я решил снять одни из шерстяных носков. Но как это сделать? Взгляд заметил нечто черное с правой стороны. Это был камень (тот самый или не тот), на котором мы грелись. Добравшись до него, я припал спиной к теплой поверхности и попытался снять носки. Но для этого надо было вначале снять ботинки. Один я еще как-то смог и увидел, что носок пропитался кровью. Стащив его, сунул ногу в ботинок и осознал, что и в таком виде она в него не влезает.

От боли и бессилия сел на снег, уперся в камень ногой и стал со всей оставшейся силой бить от него. Каким-то образом мне удалось запихнуть, в прямом смысле слова, ногу в ботинок и даже завязать шнурок. Цепляясь за камень, я нашел в себе силы подняться, чтобы идти вниз. И тут вдруг понял, что не знаю куда. Тропка, от которой камень находился в каких-то пяти-семи метрах, тропка, столь видимая сверху, исчезла. И ее вовсе не занес снег – он еще не набрал силы, а падал словно нехотя, большими, правда, но редкими хлопьями.

Тем не менее, ее не было. Я снял очки, и яркий свет резанул по глазам, поплыли разноцветные радужные круги. Я вновь надел очки, но тропку так и не увидел. У камня же было так тихо, спокойно, он защищал от ветра и снега, более того – дарил тепло, что я решил остаться у него. Подумал: свердловчане начнут спускаться, я их замечу и с ними тронусь вниз. Пропустить я их никак не смогу, ведь тропка совсем рядом с камнем, всего в нескольких шагах .

И я привалился к камню. Какое-то время еще смотрел вперед, а потом веки налились тяжестью и сами опустились. Сколько так продолжалось, я не знаю. Но неожиданно я услышал ее голос. Чей именно? Девочки по имени Вика, с которой я познакомился в пионерском лагере за два года до этого. Ехать мне туда категорически не хотелось, но родители настояли и так я оказался в пионерлагере, что располагался в Долинске, месте, которое и сейчас называется «Волчьи ворота».

Это были мои первые и единственные лагерные впечатления. Воспитанный на книгах о дружбе, туристских походах, песнях про «синие ночи», энтузиастах вожатых, первом любовном томлении я столкнулся с чем угодно, только не с этим. Правда, томление, вернее, любовное чувство было. К девочке по имени Виктория (все звали ее Вика), москвичке, приехавшей из столицы на каникулы к родственникам, которые не нашли ничего лучше, как запихнуть ее в пионерский лагерь. Я пытался вспомнить, какой была Вика, но кроме определения красивой ничего на ум не шло. Нет, у нее еще были длинные волосы, но даже их цвет не сохранила память.

Зато сохранила цвет курточки – алой курточки из болоньи. Ткани, к этому времени только входившей в моду и практически неизвестной в наших краях. Вернее, в городе только встречались болоньевые плащи унылых оттенков – темно-зеленого и темно-синего. А тут пылающая яркость. Может, и поэтому Вика пользовалась невероятной популярностью в нашем лагере, поклонников у нее было великое множество. Я был среди их числа, но не в их числе: Вика проходила мимо меня с высоко поднятой головой. Естественно, не слыша, как я постоянно твердил ее имя, мечтая услышать от нее свое. Твердил во сне и наяву.

А потом ее забрали родители, и мне тоже расхотелось больше находиться в лагере.
Пытался ли я её искать? Пытался. Не зная даже фамилии. Мои поиски заключались в следующем: я ходил по городу и выглядывал повсюду красную курточку. Такие, вернее похожие, были, но как у Вики – ни одной. Я часами бродил по проспекту; завидев на противоположной стороне кого-то в алом, бежал туда, потом возвращался. Но, естественно, Вику так и не нашел. Да и как мог найти, если ее скорее всего давным-давно увезли родители в Москву.

И вот я услышал ее голос. И где? На подступах к Эльбрусу, в безмолвной снежной тиши. Я не поверил сам себе и поэтому не открывал глаза. Но она звала и звала меня по имени: «Витя! Витя!»
…Она действительно стояла рядом – в своей алой болоньевой курточке и даже в той же юбочке, в которой ходила по лагерю.
– Как ты здесь оказалась? – спросил я.– И почему так одета? Ты же замерзнешь!
– Нет, мне совсем не холодно.
– Значит, ты мне снишься?
– А ты дотронься до меня и сразу все поймешь.
Я протянул руку и ощутил легкость болоньевой ткани; она заскрипела в моих пальцах.
Вика наклонилась, ее лицо оказалось совсем рядом, и я неосознанно потянулся губами к ее губам.
– Это потом,- сказала Вика. — Сейчас нельзя. Ты бы видел свои губы. Надо скорее идти вниз. Скоро начнется пурга, поэтому надо спешить.
– Откуда ты знаешь про пургу?
– Я все знаю. И про пургу, и про тебя. Я к тебе не раз хотела подойти, но не решилась. Ты казался таким гордым. Когда ты проходил мимо, я тебя звала по имени, но ты не услышал…
– Но ведь я тебя тоже звал по имени.
– Поэтому я и пришла. Но нам надо торопиться. Очень-очень торопиться, иначе мы больше никогда не встретимся. А я хочу еще с тобой встретиться. Ты ведь тоже этого хочешь?
– Конечно, хочу. Очень хочу.
– Тогда вставай и пойдем. Я впереди, ты – за мной. Я знаю дорогу вниз, ты только не отставай. Ну, Витя, вставай. Нам еще далеко, а помощь придет поздно. Слишком поздно. Пошли? Ты сам поднимешься или тебе помочь?
– Поднимусь.
Опираясь спиной о камень, я выпрямился. Вика уже стояла от меня в нескольких шагах. Стояла на тропке, практически занесенной снегом.
– Я пойду впереди,- она сказала. — Пойду медленно. А ты не отставай. Если будет трудно, я подожду тебя. Только не останавливайся. Ведь мы обязательно должны встретиться. Ведь мы же встретимся?
– А разве мы не встретились?
– Встретились, конечно, встретились. Но разве тебе хватит одной этой встречи? Мне нет.
– Мне тоже.

Я выбрался на тропку и медленно побрел вниз. Алая курточка Вики все время была перед моими глазами. Когда я замедлял шаги, Вика тоже сбавляла ход, но продолжала идти вперед. Если я останавливался, она возвращалась, но не подходила ко мне, а находилась на расстоянии метра, не более.

И она все время говорила. Рассказывала про своих родителей – папа у нее не родной, но любит она его ничуть не меньше, чем маму. Он военный, по этой причине они немало поколесили по стране. Мама – учительница, работает в школе, которая совсем близко от их дома (оказалось, Вика живет практически в центре Москвы, в хрущевской двушке, которую называют «травмайчиком». В первой комнате папа с мамой, во второй – она с сестрой, которая старше ее на два года. Рассказывала про свой двор, про парня, который ей проходу не дает, но он ей совсем не нравится. Про то, что каждый год ездит в Крым, где живет одна из ее бабушек и там у нее тоже есть парень. Но это так, для отвода глаз. Про то, как она любит горы, мечтала покорить Эльбрус, но теперь уже только следующим летом.
– Почему следующим? – не понял я.
– Но ведь тебя надо довести до людей. Сам ты не дойдешь, а мне уже будет поздно возвращаться. Если только ты ускоришь шаги.
И я ускорил шаги. Я почти побежал вниз, но Вика сделала тоже самое. Ее алая курточка все время была впереди меня. А потом неожиданно исчезла. Передо мной оказалась группа каких-то ребят. Видно, она их обогнала.
Я стал обходить их, задел одного; тот повалился в снег.
– Эй-эй, полегче! – раздался чей-то голос. – Не на остановке чай.
– Я хочу ее догнать!
– Кого ее?
– Вику?
– Какую такую Вику?
– Девушку в красной куртке. Она только что прошла мимо вас.
– Э. парень, да у тебя видать «горняшка». Никто нас не обгонял. Сам посмотри вниз

Я посмотрел. Кроме белоснежного марева да черных каменных проплешин впереди ничего не было видно. Тем не менее, я все равно обошел группу, но Вику так и не догнал.

Я искал ее в лагере, я вглядывался в каждого, на ком было что-то красное, но так и не нашел.

Наши все уже были на месте. Никто даже не поинтересовался, как я спустился, что со мной было и как я себя чувствую. Ночью, в палатке, я метался в бреду (Сашка, перепутав упаковку глюкозы с аспирином, заставил меня съесть всю ее), звал Вику, а утром проснулся и понял, что у меня ничего не болит. За исключением, конечно, обожженного лица, распухших губ и сбитых пальцев на ногах. Голова была ясной и чистой. Я решил поехать в Москву и поискать Вику там. Ведь я теперь так много знал о ней – примерный адрес, место работы ее родителей, про бабушку в Крыму.

Я не нашел Вику, девочку в алой болоньевой курточке. Мы с ней так больше и не увиделись. Та, на Эльбрусе, встреча так и осталась единственным нашим свиданием наедине.

В конце восьмидесятых годов прошлого века эту историю я рассказал Леониду Замятнину, светлому человеку, романтику, поэту и писателю, посвятившему свою музу горам; ленинградцу, отдавшему Приэльбрусью лучшие годы своей жизни. Рассказал после того, как он принес мне в журнал «Эльбрус», редактором которого я был только назначен, свой рассказ «Эльбрусская Дева».
– Ее звали Лара,- выслушав меня, сказал Леонид.
– Кого звали Ларой? – не понял я.
– Ту девушку, с которой мы видели Эльбруссую Деву. Она живет на Эльбрусе и приходит на помощь тем, кому хочет помочь. Вот какой я ее увидел. Он перевернул несколько листков бумаги, стал читать: «И тут я увидел спускающуюся сверху фигуру в плаще-серебрянке. …Человек спускался мне наперерез, но почему-то не обращал на меня никакого внимания. Я двинулся навстречу. Крупа с ветром секла лицо и приходилось опускать его вниз. Пути наши пересеклись. Мы остановились в трех метрах друг от друга. Я поднял глаза и вдруг почувствовал, что волосы на моей голове начинают шевелиться. Я ощутил сильный озноб. Передо мной стояла женщина в серебристой прозрачной фате, ниспадавшей до босых ступней. Она была абсолютно нагой и поразительно красивой. Прямые черные, как вороново крыло, волосы падали на плечи, белое стройное тело, маленькие пальчики ног. Я отчетливо видел коричневые соски девически острой груди. Но самым поразительным были ее глаза – огромные, черные, ледяные. Она смотрела мне в лицо, и я не мог отвести взгляда от этих пронзительных, гипнотизирующих глаз. Я забыл, кто я, где я. Я уже не владел собой, чувствуя, что тотчас пойду туда, куда позовут эти глаза».
– Нет,- прервал я Леонида.- Это была не она. Это была Вика. Та Вика, которую я знал, видел, любил. Это она спасла меня. А Эльбрусская Дева здесь ни при чем. Тем более, что она была в красной курточке. Ты представляешь Эльбрусскую Деву в красной курточке? Вика, только Вика.
– Наверное, ты прав,- задумчиво сказал Леонид.- Это была действительно Вика. Твоя Вика — девочка в красной курточке.
Где ты, Вика? Жива ли? Побывала ли на Эльбрусе? Если нам суждено встретиться, то только на его вершинах, на его снегах. Снегах прошлого. Или будущего?

Котляров В.Н.

http://viktorkotl.livejournal.com

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

thirty six + = 44